Очередной конкурс в Гусарском клубе был посвящён рубайят, традиционной форме в персидской поэзии и любимой гусарами. Предлагалось переложить в рубайят изречения Конфуция. Я нагуглил множество изречений и стал переводить их в новую форму. Ничего хорошего из этого не вышло: мои рубайят были жалкими попытками дотянуться до оригинала. И тут я вспомнил китайскую притчу, вынесенную в эпиграф одной книжки по математической теории катастроф: «Некогда жил Чжу, который мечтал научиться убивать драконов и отдал всё, что имел, чтобы овладеть этим искусством. Но, когда он овладел им, все драконы умерли». Дальше была приписка французского математика, создателя теории катастроф Рене Тома: «И тогда он стал учить других искусству убивать драконов». Я перевёл эту притчу в рубаи, собираясь выдать за изречение Конфуция, но сообразил, что будет лучше к ней изречение подобрать. Рубаи перестало быть иллюстрацией, между ним и изречением возникла некоторая разность потенциалов, мне это показалось интересным. Так же были написаны и остальные рубайят. В одном из них используется притча Конфуция о ритуале.

Блажен, кто ничего не знает: он не рискует быть непонятым.

Войдя в храм, учитель не раз вопрошал:
"Что делать мне?" и ученик восклицал:
"Как может учитель не знать ритуала?"
и слышал, что это и есть ритуал.

Обучай только того, кто способен, узнав про один угол квадрата, представить себе остальные три.

Всю жизнь я драконов мечтал победить,
и отдал я всё, что имел, чтоб достичь
искусства того, но исчезли драконы
и стал я других побеждать их учить.

Утром узнав истину, вечером можно умереть.

Летит ли мой конь над высокой травой,
и сел на плечо ли мне сокол степной,
и дева на плечи положит мне ноги --
всё в стих перейдёт, и найду я покой.

Народ можно принудить к послушанию, но его нельзя принудить к знанию.

Конфуция мысли прочёл я и вслух
скажу: не сложней они многих наук.
Того не сказали бы Ленин и Сталин,
но Мао сказал бы такое, мой друг.