В гусарском клубе случаются дуэли. Существует дуэльный кодекс, регламентирующий процедуру дуэли и её последствия. Дерутся на дуэли гусары, примерно равные по званию, если разница в званиях велика, дуэль не возможна. Бывают дуэли потешные, которые сводятся к обычному творческому поединку, не имеющему последствий, но бывают и серьёзные, если кто-то кого-то оскорбит. ( Read more... ) И вот в смертельной творческой дуэли мне пришлось участвовать.
( Read more... )

Очередной конкурс в Гусарском клубе был посвящён рубайят, традиционной форме в персидской поэзии и любимой гусарами. Предлагалось переложить в рубайят изречения Конфуция. Я нагуглил множество изречений и стал переводить их в новую форму. Ничего хорошего из этого не вышло: мои рубайят были жалкими попытками дотянуться до оригинала. И тут я вспомнил китайскую притчу, вынесенную в эпиграф одной книжки по математической теории катастроф: «Некогда жил Чжу, который мечтал научиться убивать драконов и отдал всё, что имел, чтобы овладеть этим искусством. Но, когда он овладел им, все драконы умерли». Дальше была приписка французского математика, создателя теории катастроф Рене Тома: «И тогда он стал учить других искусству убивать драконов». ( Read more... )

По случаю юбилея – четырнадцатилетия Гусарского клуба – был организован блиц-конкурс: в течение трёх дней нужно было написать стишок из четырнадцати строк, прославляющий Клуб. Я написал три. В первом упоминаются легенды Клуба: отец-основатель Грыжевский, победитель двух турниров фон Приколл, загадочный Янцзыев-Хуанхуйский, за которым, возможно, скрывается группа гусар, и активнейший генерал Воблин, приведший меня в Клуб. Две последние строчки второго стишка мне подарила жена. Я рад, что пафос первой работы уравновешен иронией двух последних.

( Read more... )

Посмотрел вчера «Школу злословия» с Верой Павловой. Ну что сказать, к поэту нет претензий. Поэт не обязан объяснять, почему стихи Блока для него пусты, почему он не любил Цветаеву до сорока и полюбил после, почему ему приснился Пушкин и сказал именно это бессмысленное сочетание слов. Кроме того, и это главное, Вера Павлова прочла два хороших стихотворения, как всегда у неё, коротких. Есть претензии к ведущим, особенно к Дуне Смирновой. Отвечая на её вопросы, Вера Павлова называла трёх любимых современных поэтов – «все поэты – современники», но от Дуни так просто не отделаешься, хорошо: «Шварц, Лосев, Степанова», три любимых стихотворения – «По небу полуночи ангел летел», «Что в имени тебе моём», какое-то Тютчева, животных, растений, литературных героев, с которыми она себя ассоциирует. Дуня на все ответы понимающе кивала, что-то про себя отмечала, чуть ли не записывала. «И что же в результате?» – спросила Павлова, когда анкетирование подошло к концу. «Ничего, в результате получился ваш портрет» – радостно сказала Дуня и поставила себе за передачу пятёрку. Я бы тоже поставил пятёрку, если б не было бессмысленных вопросов – бессмысленных, потому что поэт не может придать своим ответам какой-то смысл, понятный для зрителя, а Вера Павлова рассказала бы о себе, что хотела (она и рассказала немного, как раз это было интересно) и прочитала побольше стихов. 

В теории вероятностей изучаются случайные величины, имеющие самые разнообразные распределения. Но в природе самое распространённое из них – нормальное. Этот эмпирический факт подтверждается центральной предельной теоремой, или, наоборот, центральная предельная теорема подтверждается эмпирическими фактами. На эту тему есть шутка какого-то американца: все убеждены, что распределение нормально, теоретики считают это результатом эксперимента, а экспериментаторы – математической теоремой. Я решил внести скромный вклад в эту дискуссию, немного под Заболоцкого, знаю.

Всё всегда подчиняется случаю,
но нормально он распределён -
так эмпирики мыслят везучие,
математик же в том убеждён,
что чудесной одной теоремою
можно тот феномен объяснить,
хоть другие природным явлением
назовут вероятности нить.

 

А. С. Пушкин
«Евгений Онегин», 6 глава

XXXIII

Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Еще приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет вам.

XXXIV

Что ж, если вашим пистолетом
Сражен приятель молодой,
Нескромным взглядом, иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?

Почему-то особенно часто вспоминаю эти две строфы. Что приятно «взбесить оплошного врага» – это понятно, но приятно, оказывается, и «тихо целить в бледный лоб». И тихо и медленно произнести первые два слова. С большой цезурой. Чтобы не промахнуться. И потом осознать ужас содеянного, когда «пред вами с смертью на челе» – это произносится быстро и вдруг темп резко замедляется – «он постепенно костенеет» – уходит жизнь.

Что Пушкин погиб на дуэли – ужасно, непоправимо, но ещё ужаснее, думается, было бы, если б он на дуэли убил.
 

Этот стишок мог бы участвовать в конкурсе гусарских (а вернее, школьных) небылиц, но сочинился уже после 8 марта, 1 апреля и даже 1 июня (Дня защиты детей, если кто не помнит). Но не ждать же следующего конкурса.

( Read more... )

Только одна строфа Александра Межирова:

А нам и жить не очень-то хотелось,—
В том феврале, четвертого числа,
Мы перевоевали,
Наша смелость,
По правде, лишь усталостью была.

И я ничего не хочу знать о печальной истории, заставившей его эмигрировать в 1988 году.

Задание только что завершившегося конкурса небылиц я понял так: написать правдоподобно-неправдоподобную историю. То есть вымысел, похожий на правду, или, наоборот, правду, в которую трудно поверить. Я пошёл по второму пути и рассказал историю из своей педагогической практики, не прибавив к ней ни слова. Можно только вспомнить, что девице задавались ещё вопросы по ранним рассказам Горького и она всех без исключения горьковских персонажей называла гордыми и непреклонными.

( Read more... )

В конкурсе акваллитераций, о котором я  писал вчера, победил полковник Люберецкий. Продуктивность полковника феноменальна: он прислал на конкурс 22 (двадцать две!) работы, из которых три заняли весь пьедестал почёта. В Клубе до сих пор не смолкают крики браво. Есть, правда, и ощущение перебора: всё-таки слишком много - 22, и не все оправдывают приставку аква, о чём я уже писал во вчерашнем посте. Возникают ассоциации с поручиком Ржевским, тоже очень продуктивным, правда, в другом отношении. Короче, надо писать. В моём стишке есть неточность. Аллитерация-победитель, посвящена не легендарному поручику, а пирату Агирре, охотившемуся за Марианной, дочерью рыбака Сааведро. Что ж, будем считать пирата реинкарнацией поручика, у каждого времени - свои герои. А я в очередной раз говорю: браво, полковник! 

РАЗГОВОР ПОЛКОВНИКА ЛЮБЕРЕЦКОГО
С ПОРУЧИКОМ РЖЕВСКИМ

Однажды гусары за рюмкой вина
поспорили, сколько за раз они смогут.
- Я сорок смогу, без ущерба для сна.
- А я двадцать два. Не нужна ли подмога?
- Да ну, моих сорок, твоих двадцать два,
какое сравненье, считать ты умеешь?
- Тут качество важно, а то ерунда
выходит. Не знал, что ты рифмой владеешь.
- Одну рифму знаю я, это - оргазм,
их крик наслажденья всегда одинаков,
один звук у всех, у пиитов, у вас
зовётся, забыл как: ал...литера...аква...
- Да необязательно, аква – вода,
а можно про сушу, про горы и недра,
про пальмы и кедры, я был там неда...
Ах, вот ты о чём, ты про баб, значит верно
тебя описал я в шедевре своём,
вчера награждён был он пальмовой веткой.
Эй, счёт, официант, оплачу я потом!
И в дверь, запустив в привиденье салфеткой.

 

Аллитерацией в Гусарском клубе называют общую согласную букву во всех словах, кроме предлогов, союзов, местоимений и междометий. То есть Пушкину, будь он гусаром, пришлось бы заменить в строчке «иль мне в лоб шлагбаум влепит непроворный инвалид» потрясающее слово «непроворный» на какое-нибудь другое, например, «нелюбезный». Темой недавнего конкурса аллитераций была вода, принималось всё, связанное с морями и реками, минералкой и водой из крана. ( Read more... )

Борис Слуцкий

Расстреливали Ваньку-взводного
за то, что рубежа он водного
не удержал, не устерег.
Не выдержал. Не смог. Убег.

Бомбардировщики бомбили
и всех до одного убили.
Убили всех до одного,
его не тронув одного.

Он доказать не смог суду,
что взвода общую беду
он избежал совсем случайно.
Унес в могилу эту тайну.

Удар в сосок, удар в висок,
и вот зарыт Иван в песок,
и даже холмик не насыпан
над ямой, где Иван засыпан.

До речки не дойдя Днепра,
он тихо канул в речку Лету.
Все это сделано с утра,
Зане жара была в то лето.

Какие неожиданные стихи у Бориса Слуцкого... Вспомнилось "Зачем вы Ваньку-то Морозова". 9 мая - и день рождения Окуджавы.
 

И, наконец, остановка "Кладбище".
Нищий, надувшийся, словно клопище,
в куртке-москвичке сидит у ворот.
Денег даю ему - он не берет.

Как же, твержу, мне поставлен в аллейке
памятник в виде стола и скамейки,
с кружкой, поллитрой, вкрутую яйцом,
следом за дедом моим и отцом.

Слушай, мы оба с тобой обнищали,
оба вернуться сюда обещали,
ты уж по списку проверь, я же ваш,
ты уж, пожалуйста, ты уж уважь.

Нет, говорит, тебе места в аллейке,
нету оградки, бетонной бадейки,
фото в овале, сирени куста,
столбика нету и нету креста.

Словно я Мистер какой-нибудь Твистер,
не подпускает на пушечный выстрел,
под козырек, издеваясь, берет,
что ни даю -- ничего не берет.

(С) Лев Лосев

Я совершенно далёкий от музыки человек. Никогда не думал, что сочиню лимерик про Энрико Карузо. Но вот услышал по радио анекдот из его жизни и захотелось сочинить. В один лимерик не уложился, пришлось написать два. Хорошо вошло в размер «опера Верди “Паяцы”», но относящиеся к опере подробности пришлось нагуглить, и выяснилось, что её автор – Леонкавалло. Правда, про дуэт с Арлекином, я, кажется, угадал, есть там такой персонаж, а Карузо прославился партией Канио.

Как-то тенор, придя за наличностью
в банк, услышал одни неприличности.
Паспорт дома забыл,
но, спев, всё получил
без удостоверения личности.

Он сказал: "Никогда не старался
я так петь, исполняя в "Паяцах"
с Арлекином дуэт,
того стимула нет
петь в Ла Скала", и расхохотался.

Но источником вдохновения послужил не анекдот про певца, подобных которому в Сети множество, а портрет кисти Серова. Замечательный портрет, кажется, он сейчас взорвётся от темперамента. На фотографиях в Сети Карузо напоминает серовский портрет, но что сравнивать – и бледной копией не назовёшь. По старой привычке, прежде чем гуглить, открыл альбом «Театральный портрет». Знаете, когда долго не видишь картину, которая когда-то произвела впечатление, она может померкнуть, второй раз не потрясти. Но здесь всё было как в первый раз. Рыжеволосый красавец был абсолютно живой. Вот только подпись под портретом была «Итальянский певец Франческо Таманьо».

Последнее «Тем временем» Александра Архангельского на «Культуре» было посвящено перспективам российской математической школы. В общем-то, услышал то, что ожидал услышать: много трудностей, но есть надежды, связанные с олимпиадным движением, новыми центрами математического образования, Интернетом, открывшем новые возможности. Конечно, кризис эти надежды поколебал...
Но вот, что удивительно. Участники дискуссии напомнили, что и в советские времена всё было не так уж безоблачно: то лишились работы 99 подписантов письма в защиту Есенина-Вольпина, среди которых были крупные математики, то с начала 70-х перестали принимать в МГУ некомсомольцев, евреев и, что уж совсем дико, неохотно принимали выпускников физматшкол – из-за их политической неблагонадёжности. И тут молодой математик Александр Кузнецов, недавний лауреат премии Европейского математического общества, исполнявший на передаче функции эксперта-комментатора, сказал, что приёмом на мехмат МГУ продолжают заниматься те же люди, что и в 70-е, и все ограничения, кроме некомсомольцев, остаются в силе. Ему энергично возражали другие участники передачи, но возражения касались выпускников физматшкол, и обстановки в МГУ в целом, где, по мнению выступавших, признают падение уровня мехмата и намерены сотрудничать с Независимым университетом. (Впрочем, с трудом верится в сотрудничество МГУ и Независимого университета, Садовничего и Арнольда.) Тему ограничения по национальному признаку никто развивать не стал. Я попросил Архангельского в его блоге прокомментировать этот момент передачи, но он ответил, что не станет комментировать высказывания своих гостей. Наверное, он прав, но хотелось бы услышать чьё-то компетентное мнение. До сих пор я думал, что антисемитизм в математике «куда-то делся», как сказал один очень уважаемый мною человек, теперь, после высказывания бесспорно компетентного А. Кузнецова, не знаю, что думать...

Боюсь, эти лимерики могут быть понятны только математикам. Впрочем, представление дифференцируемой функции в виде суммы многочлена Тейлора и остаточного члена в форме Лагранжа известно и людям с техническим образованием. О задаче Коши, определяющей решение уравнения движения по начальным пути и скорости, им известно тоже. С алгеброй сложнее. Ну, свободная группа – это, действительно, набор произвольных слов в данном алфавите. И кто-то, говорят, на вопрос о свободной группе, действительно, ответил, что это не группа, а набор слов. Наконец, И.М. Гельфанд когда-то начал свой доклад на Всесоюзном математическом съезде словами: "У нас ещё нет хорошего определения пространства, у нас ещё нет хорошего определения оператора".
Кому интересно, могут прочитать математические лимерики других авторов в комментах к моему посту в limeriki  , 30.03.09.

( Read more... )

Александр Кушнер ("Новый мир", №2, 2009)

Соседа узнаешь на лестничной площадке,
Бухгалтершу — в ее бухгалтерском углу, —
На улице они с тобой играют в прятки,
Не узнаны тобой, укутаны во мглу,
Здороваются… кто бы это был? В тревоге
Промедлишь, с толку сбит системою зеркал.
Проходят стороной, как греческие боги,
В обиде на тебя, что ты их не узнал.

Обида тем сильней, что ты — сама любезность
При встрече с ними там, где быть они должны.
Как важен антураж, как их меняет местность,
Завесою какой от нас отделены,
Какой глубокий сон, как много в нем печали,
Всех словно по реке сплавляют, как плоты.
Подумаешь: а как тебя они узнали?
Приветливей, добрей, внимательней, чем ты?

Кушнер продолжает радовать и удивлять. Книга Петра Вайля, в которой, к сожалению, нет Кушнера, называется «Стихи про меня». Эти стихи абсолютно про меня. Сколько раз со мной это было – встретишь человека в непривычной обстановке и не вспомнишь, кто это, хотя лицо, вроде, знакомое, вроде, где-то видел. Чувствуешь, что тебя узнали и обиделись. И правы, что обиделись, потому, что обиделись не на то, что не узнал, а на то, что узнаёшь их, когда они тебе нужны. И «как много печали» в словах:

"Завесою какой от нас отделены,
Какой глубокий сон, как много в нем печали,
Всех словно по реке сплавляют, как плоты."

Известно, какой «завесой» – они нам интересны постольку, поскольку выполняют определённые функции, связанные с нашей жизнью: у соседа попросишь отвёртку, у бухгалтерши получишь зарплату, а как люди они нам не очень интересны, «во сне», в нашем внутреннем мире, интересней, чем наяву, где «всех словно по реке сплавляют, как плоты»... Но не всё, конечно, так мрачно, если мелькнёт в конце: «...а как тебя они узнали?
Приветливей, добрей, внимательней, чем ты?»

 

Однажды задумался, почему многие авторы пишут стихи без знаков препинания и только строчными буквами. Ну, почему не каждая строка начинается с заглавной, как это было у классиков, понять ещё можно. Стихи приближаются к естественной речи, а она этому противится: с заглавной буквы нужно начинать только новую фразу, новую мысль. Но почему все буквы строчные и без знаков препинания? Мне кажется, это влияние клавиатуры, на которой многие авторы набирают свои творения. Когда стишок только рождается, не хочется отвлекаться от главного, лишний раз нажимая клавишу ради заглавной буквы или запятой. Но вот автор разрешился от бремени, и теперь ему хочется выпустить своё дитя в мир таким, каким оно родилось, не добавляя ничего лишнего. И появляются такие вот голенькие стихи.

Или вот, почему некоторые авторы перестают разбивать стихи на строчки (от знаков препинания и заглавных букв они в этом случае не отказываются)? По-моему, это происходит тогда, когда автор, по существу, пишет прозу, и претендует на понимание читателем своего текста без скидок на неизбежные в стихах изменения смысла. Впервые я встретил это у Вайля и Гениса:

«Благословенна летняя пора, награда отпуска за годовую муку, вот только липкая нью-йоркская жара вселяет в нас уныние и скуку...»,

недавно – у Дмитрия Быкова в стихотворном фельетоне, но и в лирических стихах тоже – у Юлии Драбкиной, girl_robber , например:

«Прохладно. Слышится звук негромкий (полощет ноги в воде луна). Стою у суток на самой кромке, всепримиряющей с гладью дна, там, где кончается божья помощь и начинается путь домой. И чей-то смех разрезает полночь, знакомый, нервный. Похоже, мой.»

 

Когда-то двадцать восемь строчек
поэтов польских всем подряд
дарил И. Бродский. Только восемь
дарю вам. На дворе уж март,
восьмое, солнце до седьмого
нас пота греет, и капель
уж к середине дня восьмого
вовсю звенит, уже свирель
в соседней роще прозвучала.
Но вот девятая строка
пришла. Ну, что ж, тогда сначала
вас поздравлять моя рука
помчалась по клавиатуре,
и так всё утро, день и ночь...
Нет, поздравлять уже невмочь
и надоел я рифме-дуре.
Поздравлю с Мартом и её.
Вот поздравление моё...

 

Недавно был юбилей в очень близкой нам бакинской семье. И*** отмечала круглую дату. В молодости она была красавицей, её сравнивали с Диной Дурбин. И сейчас она остаётся очень красивым человеком - обаятельным, отзывчивым. Если этот пост прочитают бакинцы старшего и среднего поколений, то многие легко поймут, о ком идёт речь. Вспомнят, как, по поводу или без, в их доме собиралось множество людей. А те, кто не был вхож в их дом, вспомнят, возможно, свой круг друзей, где были такие же отношения.

Я написал стишок к юбилею. ( Read more... )