Третий тур кучи-малы был посвящён любимым в Клубе коротким жанрам: страшилкам, эпитафиям, эпиграммам. Мне предстояло написать эпиграмму на самого Наполеона. «Мы все глядим в Наполеоны» и «кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?» – писали классики. По моей не слишком оригинальной версии, для того, чтобы считать себя Наполеоном, достаточно быть женатым на Елене.
Мужья, чьих жён зовут Елена,
покой находят там, где он.
То грудь лаская, то колено,
они твердят: нет лучше плена,
на ней умру я непременно,
и чем я не Наполеон?
Мой друг-соперник напомнил в своей эпиграмме, что, кроме вечного покоя на Елене, есть и сиюминутные удовольствия, связанные с Жозефиной, тортом и коньяком и одержал победу. Впереди следующий тур.
В своей лекции профессор, доктор физико-математических наук Мамадшо Илолович Илолов расскажет о методе решения нелинейных эволюционных систем, суть которого заключается в представлении исходной системы в виде предела последовательности линейных систем с переменными коэффициентами.
Профессор прочитал вчера на канале "Культура", в проекте "Академия" научную работу по математике, со специальной терминологией, многочисленными формулами. Именно прочитал: то, что он говорил, совпадало с текстом на мониторе. Поднимите руку, кто что-нибудь понял.
СОН О РОЯЛЕ
Я видел сон - как бы оканчивал
из ночи в утро перелет.
Мой легкий сон крылом покачивал,
как реактивный самолет.
Он путал карты, перемешивал,
но, их мешая вразнобой,
реальности не перевешивал,
а дополнял ее собой.
В конце концов, с чертами вымысла
смешав реальности черты,
передо мной внезапно выросло
мерцанье этой черноты.
Как бы чертеж земли, погубленной
какой-то страшною виной,
огромной крышкою обугленной
мерцал рояль передо мной.
Рояль был старый, фирмы Беккера,
и клавишей его гряда
казалась тонкой кромкой берега,
а дальше - черная вода.
А берег был забытым кладбищем,
как бы окраиной его,
и там была под каждым клавишем
могила звука одного.
Они давно уже не помнили,
что были плотью и душой
какой-то праздничной симфонии,
какой-то музыки большой.
Они лежали здесь, покойники,
отвоевавшие свое,
ее солдаты и полковники,
и даже маршалы ее.
И лишь иной, сожженный заживо,
еще с трудом припоминал
ее последнее адажио,
ее трагический финал.
Но вот, едва лишь тризну справивший,
еще не веря в свой закат,
опять рукой коснулся клавишей
ее безумный музыкант.
И поддаваясь искушению,
они построились в полки,
опять послушные движению
его играющей руки.
Забыв, что были уже трупами,
под сенью нотного листа
они за флейтами и трубами
привычно заняли места.
Была безоблачной прелюдия.
Сперва трубы гремела медь.
Потом пошли греметь орудия,
пошли орудия греметь.
Потом пошли шеренги ротные,
шеренги плотные взводов,
линейки взламывая нотные,
как проволоку в пять рядов.
Потом прорыв они расширили,
и пел торжественно металл.
Но кое-где уже фальшивили,
и кто-то в такт не попадал.
Уже все чаще они падали.
Уже на всю вторую часть
распространился запах падали,
из первой части просочась.
И сладко пахло шерстью жженною,
когда, тревогой охватив,
сквозь часть последнюю, мажорную,
пошел трагический мотив.
Мотив предчувствия, предвестия
того, что двигалось сюда,
как тема смерти и возмездия
и тема Страшного суда.
Кончалась музыка и корчилась,
в конце едва уже звеня.
И вскоре там, где она кончилась,
лежала черная земля.
И я не знал ее названия -
что за земля, что за страна.
То, может быть, была Германия,
а может быть, и не она.
Как бы чертеж земли, погубленной
какой-то страшною виной,
огромной крышкою обугленной
мерцал рояль передо мной.
И я, в отчаянье поверженный,
с тоской и ужасом следил
за тем, как музыкант помешанный
опять к роялю подходил.
Три мудреца в одном тазу
Пустились по морю в грозу.
Будь попрочнее старый таз,
Длиннее был бы мой рассказ.
Вот мои версии. ( Read more... )
